Сноб

21 подписчик

Свежие комментарии

  • Вячеслав Пронин
    Так часто бывает -США нагадят,а кричат "держи вора!" НЕ исключаю факта переложения своей ответственности в этом вопро...Неопровержимое до...
  • Роман Романов
    Молодец Лукашенко - так и надо с врагами белорусского государства. Надо же так в Гейропе "табаки" возбудились...уж ...«Сумасшедшие дикт...
  • Ed Red
    Это ж до какой степени нужно быть убогим, что бы такой либершизодный отстой как Николай Сванидзе стал икспердом по во...Прокремлевское «З...

Фрагмент из книги Наталии Репиной «Жизнеописание Льва»

Фрагмент из книги Наталии Репиной «Жизнеописание Льва»

Лев — современный юродивый. За свои 32 года жизни он ни разу не касался женщины, зато близок к природе. Одержимый желанием написать монографию о поэте мандельштамовского круга Клименте Сызранцеве, целые дни он проводит в Ленинке. И вот однажды протагонист узнает, что образ писателя — лишь вымысел. Роман Наталии Репиной выходит в издательстве Inspiria. «Сноб» публикует одну из глав

Фрагмент из книги Наталии Репиной «Жизнеописание Льва»
Люсьен Фрейд. 1951 Иллюстрация: Wikipedia Commons

Итак, гражданин Неверовский (я) идет в гости к гражданке Шутько.

Я знаю, зачем туда иду и что сегодня будет. Что сегодня может быть. Мне неловко и тревожно. Но я полон решимости. Мне тридцать два года. Я хочу, чтобы у кого-то была потребность во мне. Именно во мне. И это желание сильнее сомнений, тому ли я человеку нужен. Той ли. Это все пусть потом.

Забавно, что мама родила меня в тридцать два. Значит, значимое для нас число. Значит, значимое. Однокоренные.

Я несу цветы — результат серьезной внутренней борьбы. Их нежный аромат (это розы) как будто укоряет меня. Я приношу эту жертву на алтарь своего эгоизма. Мысленно прошу у них прощения, разговариваю с ними всю дорогу от остановки троллейбуса до ее подъезда. Надеюсь, они меня поняли и простили.

Она встречает меня в двусмысленном наряде. От волнения мне сначала кажется, что это пижама, но это всего лишь костюм — настолько блестящий, что блики от него создают дополнительное освещение.

Свет приглушен. Слишком приглушен. Разве мы не должны сначала хотя бы немного побеседовать? Я бы хотел поделиться с ней своими впечатлениями от последнего посещения музея. Может быть, прочитать новые стихи, которые Женя раздобыл в Ленинке. Ему больше везет, чем мне, он как-то умеет их находить.

На стеклянном столике — бутылка вина, бананы и виноград. Это дорого. Ладно, неважно. Надо выпить, это хорошо. Мой однокурсник Миша говорил, что выпить помогает для расслабления — только немного, а то можно оконфузиться. Ну, это мое слово, он использовал очень конкретный глагол.

Виноград мне никак нельзя, у меня от него метеоризм.

Мы садимся и насильственно беседуем. Играет томная музыка. Мне кажется, я эти песни откуда-то знаю. Они старые, помню их со студенческих времен. Уместно ли спросить, что это за музыка?

Кровать, покрытая шелковым покрывалом с большими цветами, волнует меня. Я стараюсь не смотреть в ее сторону.

Глаза Кати кажутся темными. Она делает большие паузы, во время которых молча смотрит на меня. Я стараюсь купировать возникающие паузы рассказами о книжных новинках. Это все труднее

делать. Наконец я выдыхаюсь. Мы молчим.

— Мон-ме-ка-ма... — тихо подпевает она певице. — Вам нравится эта песня?

Я прислушиваюсь.

— Да, наверное.

— Интересно, что она поет? Э-ка-ти-брий...

— Не совсем так, — не выдерживаю я.

— А как?

— Mon mec à moi, il me parle d’aventures... Et quand elles brillent dans ses yeux... — я решаюсь даже не произнести, а почти пропеть.

— Ничего себе! Вы знаете французский?

— Да. Так получилось. Зато английского не знаю.

— Неважно! Ну-ка рассказывайте, что она там хочет?

Она так оживилась, что даже забыла на время об общей томности обстановки.

Я слушаю песню.

— Ну вот в припеве... Мой парень рассказывает о своих похождениях... у него от них такой блеск в глазах, что я могла бы провести всю ночь...

— С ним?

— Не понял... кажется, нет. Вот в этих его приключениях, что ли...

— Ладно, плевать на перевод! Ну-ка, научите меня! Мон-ме-ка-ма...

— Mon mec à moi…

— Мон мек а муа...

— Верно.

Она смеется, я тоже.

— ...il me parle d’aventures...

— Иль ме парль даван...

— Там такой носовой звук: -en-.

— Ан.

— Нет! Откройте рот, но при этом как будто у вас заложен нос.

Я подхожу к ней, наклоняюсь.

— -en-! Попробуйте!

Она берет меня за голову и прижимает свое лицо к моему. Не успеваю заметить, когда мой рот тоже становится открытым. Он тут же смыкается с ее ртом.

Долгая беззвучная, черная пауза, провал. Как будто я окружен пустотой. Кажется, я пытаюсь двигать челюстями. Мне очень неудобно стоять, боюсь, что упаду на нее. Одна моя рука опирается на столик, другая висит вдоль тела. Наверное, надо дотронуться до Екатерины Ермолаевны, но я не могу.

Наконец рты рассоединяются. Я выпрямляюсь, смотрю на нее, но почему-то плохо вижу.

— Ты же совсем не умеешь целоваться! — говорит она. С удивлением и радостью, что ли.

— Нет.

— Ничего, этому всему можно быстро научиться.

Даже не переживай.

— Нет, — опять говорю я.

Она вопросительно хмурится, слегка. Как будто не поняла, что я сказал.

— Не надо, — говорю я.

Певица еще поет, но какая-то звенящая тишина.

— Ну... — говорит Екатерина Ермолаевна.

— Извините, — говорю я.

Она молчит.

На улице мне становится смутно и тошно. Не то от самого поцелуя, не то от того, что он не удался.

Не то от того, что я теперь опять не нужен.

Не могу идти домой.

Фрагмент из книги Наталии Репиной «Жизнеописание Льва»
Издательство: INSPIRIA

— Женюша, к тебе гость! — Ольга Дмитриевна стучит в дверь Жениной комнаты.

Он выходит из комнаты взъерошенный и, кажется, сначала меня не узнает.

— Я не вовремя, извините!

— Нет-нет, все в порядке!

Он распахивает дверь пошире.

Я вхожу и протягиваю ему бутылку, купленную по дороге.

Он хохочет. С удовольствием.

— Что случилось?

Первая бутылка кончается, пока я излагаю Жене события последних часов. Событий мало, но рефлексии по этому поводу у нас обоих предостаточно.

Вторую бутылку мы находим у Жени дома. В конце этой бутылки Женя признается, что однажды четыре года не был у Причастия, потому что имел отношения с женщиной, но не женился на ней. Я нахожу это честным. Стыдно сказать, я только сейчас задумываюсь о том, как бы я стал решать эту проблему.

Ольга Дмитриевна ложится спать. Мы звоним моей маме и предупреждаем, что я у друга. Я у друга. У меня есть друг. А несколько часов назад у меня почти была любимая женщина. Но она оказалась си-му-ляк-ром. Трудно произносить это слово после двух бутылок вина. Си-муля-к!-р!

Но у меня все еще есть друг.

— Баба дура не потому что дура, а потому что баба, — говорю я ему.

Он смеется. Мы оба смеемся.

В два часа ночи мы идем за третьей бутылкой и чего-нибудь поесть. Женя читает вслух, громко:

Опять наступает

Привычный финал:

Четыре часа,

Не помог веронал.

 

Не спит человек

И не может уснуть.

И вот он в далекий

Пускается путь.

 

Идет на веранду,

Садится впотьмах.

Казенный халат,

Папироса в зубах.

 

Он видит, закрывши

Глаза, вдалеке

Свой город любимый

На дальней реке.

Этими стихами он хочет завершить сборник. Стихи мне очень нравятся. Я хочу выучить их наизусть.

Мы приступаем к разучиванию прямо на улице.

— Я сначала хотел написать «на мертвой реке», — говорит Женя, — но так слишком мрачно.

Написать?!

Что значит — написать?

Женя обнимает меня за плечо. Бутылка торчит из кармана его искусственной дубленки.

— Друг, — говорит он, — друг! Не расстраивайся ты! Друг! Не было никакого Сызранцева!

Это кажется удивительно смешным, и мне, и ему. Мы хохочем. Я тоже обнимаю его за плечо.

Ночью потеплело. К утру снег растаял, превратился в серую слякоть.

Я выхожу на улицу, оставив спящего на кухне Женю. Не помню, почему на кухне. Кажется, мы пытались что-то готовить. Я еще нетрезв и осознаю это. Разум подчиняется мне, тело — нет. Я налетаю на прохожего, извиняюсь, потом еще на женщину с ребенком, спотыкаюсь об их прогулочную коляску, извиняюсь. Я почему-то не помню, как идти к метро. Сворачиваю во двор. Ладно, иду через этот двор. «Эй, алкашня, алкашня!» — зовут мальчишки и кидают мне в спину сляклые снежки. Еще двор. Небольшая улочка — там рабочие укладывают асфальт. Он аппетитно дымится среди остатков снега. С размаха наступаю в теплую мягкую черноту. «Я твою маму знаешь что?» — обиженно кричит нерусский рабочий. Вырываюсь из асфальта и как-то непонятно оказываюсь в тупике дощатых заграждений. Что же дальше? Иду назад, старательно огибая асфальт. Старушка остановилась и смотрит на меня. Больше не могу. Сажусь на трамвайной остановке. Мимо грохочет и дренькает трамвай.

Женя придумал Сызранцева. Составил его из кусочков, как Франкенштейн. Климент Алексеевич Сызранцев, муж Елены Самуиловны, действительно существовал, был арестован, сослан, погиб. Но он никогда не бывал в Воронеже. И не писал никаких стихов. Письма некоему Сергею были, но писал их дед самого Жени и, конечно, не Рудакову. Вещи в музее принадлежали разным людям, все они куплены на блошиных рынках. Какой Клим упоминается в тетрадях деда Екатерины Ермолаевны, останется загадкой. Стихи. Стихи писал Женя. Он относился спокойно к своему поэтическому дару. Хотел писать прозу, стихотворчество считал забавой. Он читал Алевтине главы своего фантастического романа, Алевтина же углядела на обороте черновые наброски «Сызранцевского цикла» и догадалась.

Все это ради спасения дома, в котором родились и выросли Фима, Полина и Митя.

Мужчина в пуховике, с бесформенным портфелем стоит на краю тротуара, глядя на дорогу. Проходит несколько шагов туда-обратно, косится на мою лавочку. Я смотрю на него. Подходит трамвай. Мужчина торопливо карабкается в него, встает ко мне спиной.

Плетется пожилая женщина с сумкой. Смотрю на нее. Женщина недоуменно и неодобрительно взглядывает в ответ.

— Чего уставился? — говорит молодой парень, сплевывает и независимо заходит за остановку.

Две девушки с любопытством оглядывают меня, потом одна говорит:

— Вам помочь?

— Не знаю, — говорю я. — Вряд ли. Чем тут.

Симулякры, несмотря на их однозначно лживую природу (а мы знаем, кто отец лжи), не являются в Женином представлении злом. Они дают возможность многообразия, бесконечных вариаций на тему реальности. Человек — творец, говорил мне Женя на кухне несколько часов назад, и это главное, в чем он подобен Богу. Он может творить реальность. Пусть симулятивную. Но это интереснее, чем какое-то там искусство, которое, расшаркиваясь, заранее расписывается в своей вторичности. Создавать на основе одной реальности другую. Вот счастье, вот права…

— А как же та единственная, исходная реальность? — кричал я шепотом на Жениной кухне, боясь разбудить Ольгу Дмитриевну.

— Да где ты ее видел, исходную-то? — шептал Женя мне в ответ. Поражая тем самым прямо в сердце.

И улыбка змеилась в его огненной бороде.

На светофоре останавливается машина. Женщина, сидящая рядом с водителем, стряхивает в открытое окно пепел и бросает на меня равнодушный взгляд.

Молодая женщина ведет за руку ребенка, тот поднимает на меня глаза и неожиданно заходится в плаче.

Комочком сваливается на тротуар воробей, склевывает невидимую крошку, косится одним глазом, улетает.

Я уничтожен, меня нет. Странно, что все они продолжают меня видеть.

Оформить предварительный заказ книги можно по

Больше текстов о культуре и политике — в нашем телеграм-канале . Присоединяйтесь

Вам может быть интересно: 

 

Ссылка на первоисточник

Картина дня

наверх