Сноб

34 подписчика

Свежие комментарии

  • Лада Мира
    Страшно  жить в стране где без бумажки ты никто ...Двадцать пять лет...
  • Sobering
    Вернётся, когда голод в Европе начнётся.Вернется ли в Рос...
  • Юрий Бакулин
    Да...а...а. А в Донбассе это длилось годами.Что происходит в ...

«Это самая феминистская картина, которую вообще можно себе представить, осанна женщине». Режиссер Александр Зельдович о фильме «Медея»

«Это самая феминистская картина, которую вообще можно себе представить, осанна женщине». Режиссер Александр Зельдович о фильме «Медея»

В российский прокат вышла «Медея» Александра Зельдовича — новый фильм автора культовой «Москвы» и реакционной «Мишени», написанных в соавторстве с Владимиром Сорокиным. После премьеры в Локарно и показа на «Кинотавре» «Медея» сеет споры. Одни называют этот фильм гимном мизантропии, другие, напротив, радикальным манифестом феминизма. Третьи и четвертые плюют и на то, и на другое и просто возносят или, наоборот, поносят кино за размах и патетику. Фанат Зельдовича, Гордей Петрик по просьбе «Сноба» расспросил его о фильме прямо по пунктам — впрочем, вышло так, что беседу с интервьюером начал сам режиссер

«Это самая феминистская картина, которую вообще можно себе представить, осанна женщине». Режиссер Александр Зельдович о фильме «Медея»
Кадр из фильма «Медея» Фото: Кинокомпания «11»

«Медея» Александра Зельдовича — переложение древнего мифа, но не топорная адаптация под нынешние реалии. Герои этого фильма преуспевающий бизнесмен (Ясон — Евгений Цыганов) и его любовница (Медея — Тинатин Далакишвили) — мать его детей, сбегают в Израиль от сложностей с российским законодательством. На территории мифов, чуждой для героини, и происходит момент предательства. Медея уходит в отрыв, и в ней пробуждается жажда мести.

Александр Зельдович: Скажите сразу, вам кино-то понравилось?

Гордей Петрик: На самом деле, на меня картина произвела сильное впечатление, особенно финал, когда в полной мере раскрывается дихотомия героев Евгения Цыганова и Тинатин Далакишвили.

Типы игры — звериный у героини Медеи и построенный на полутонах у Ясона — схлестываются. 

Зельдович: Евгений Цыганов — очень большой артист и умный человек. У него была непростая задача. Потому что понятно, что Тинатин со своим объемом игры и темпераментом, жжет, захватывая зрительское внимание, а он играет объект любви. При этом образ достаточно обобщенный, в его характере нет черт, за которые его можно любить. Но любят, как известно, ни за что. И мне было очень важно подчеркнуть это «ни за что». Он играет мужчину вообще — достаточно обобщенный и узнаваемый образ. Сыграть обобщенно и при этом реалистично, чтобы это было достоверно, избегая дополнительных красок, — сложная задача. Женя сделал роль, которая, с одной стороны, внятная и убедительная, при этом из этой роли понятно, что это не частный случай. Собственно, я этого и добивался и рад, что вы это заметили. Это, на самом деле, очень большое достижение.

«Это самая феминистская картина, которую вообще можно себе представить, осанна женщине». Режиссер Александр Зельдович о фильме «Медея»
Александр Зельдович Фото: Игорь Мухин / Wikimedia Commons

Петрик: А Медея — это женщина вообще или нет?

Зельдович: Это самая феминистская картина, которую вообще можно себе представить, осанна женщине. Медея — очень женщина. С другой стороны, она не совсем человек. Все-таки она внучка Гелиоса, и на четверть богиня, то есть чуть-чуть больше, чем человек, и это немаловажно. 

Петрик: Среда, в которую вы помещаете героя и героиню мифа, — это мир людей и вообще — современность. 

Зельдович: Конечно, да. 

Петрик: И остальные герои не мифические. Ими управляют разум и чувства, они разумные люди.

Зельдович: Ими управляет иногда разум, иногда и безумие. В фильме есть пара сумасшедших героев. Вообще, они все немного странные. Все-таки это персонажи сказки, и мой фильм немножко road movie, когда героиня путешествует по сказочному лесу, хотя это не лес, и натыкается на разных людей. Тут, вообще, даже не важно, что они олицетворяют, просто они такие спутники на ее пути. От мужчин она ищет возможность перекрыть свое одиночество — как кран. Медея любит только Ясона, но ее любовь неимоверна, и ей необходимо, чтобы ответная любовь была равноценной. Он же не может любить так, как она. Отдаваясь другим мужчинам или отключаясь во время секса, она получает излучение, которое ей и требуется, потому что жар Медеи настолько неизмерим, что ей хочется засунуть себе между ног солнце. В этом смысле ее встречи с другими мужчинами — это акт заполнения пустоты. Медея сама пуста. Эта пустота может быть заполнена только ответной любовью, которой нет. 

Петрик: Получается, героиня пуста без любви?

Зельдович: Она пуста от любви.

Петрик: И все же она сходит с ума. Вы часто говорите про определенную неизбежность судьбы, и в «Медее» героиня сходит с ума от фатальности обстоятельств…  

«Это самая феминистская картина, которую вообще можно себе представить, осанна женщине». Режиссер Александр Зельдович о фильме «Медея»
Кадр из фильма «Медея» Фото: Кинокомпания «11»

Зельдович: Почему это она сходит с ума? Если к ней подходить с юридической или с медицинской точек зрения, то, наверное, на нее можно навесить разные статьи и диагнозы, но все-таки это миф, и все-таки это сказка. Она с ума не сходит. Можно, конечно, рассуждать о ее психологии, да хоть о ее пищеварении в категориях рацио, но это не описывает то, чем она является. Она не сходит с ума. Она победитель по своей природе, и ее задача — не стать жертвой. И ради того, чтобы не остаться жертвой, она жертвует всем, и детьми в том числе. На нее можно вешать диагнозы, например психопатию, но это ни о чем не говорит. Это история не про мораль, и сделать поверхностно-этические моральные выводы из происходящего невозможно.

Петрик: Об этом вы говорите в последней сцене, в частности. 

Зельдович: Последняя сцена — не про мораль. Он говорит: «За что?» — а это ведь нечто другое. На самом деле, если углубляться, — во-первых, да ни за что. Мы привыкли, что всякое наказание, всякое несчастье связано с предшествующим проступком или преступлением. А Ясон не совершил ничего, что потребовало бы такой кары. Он не совершил ничего, что было бы пропорционально ее возмездию. Это понятно, на первый взгляд. И опять же это не имеет отношения к морали. А с какой-то другой точки зрения, совершил, наверное. Во-первых, в обыденном смысле он ее использует. Во-вторых, он был, скажем так, по-мужски поверхностно внимателен. Он не отдавал себе отчет в том, с какой стихией имеет дело, а это ошибка. Не надо курить на бензоколонке. Надо быть внимательнее и читать надписи — «не курить», например, или «осторожно, взрывоопасно». Он этих надписей не читал, думая, что в его жизни нет ничего взрывоопасного. А важно читать то, что написано мелким шрифтом. Но это если говорить о моральных выводах. Эта история — повторюсь — не про мораль, это трагедия — она, скорее, про переживание. Вот у вас, например, случился эмоциональный эффект, и интересна суть такого эффекта. Потому что ради этого все и делается. 

Петрик: Я не скажу про суть, но могу попробовать угадать причины моей реакции. В вашей «Медее» есть определенная ситуативная убедительность при достаточно фантастических, мифических — абсолютно фатальных обстоятельствах, возможных в мифе, но, в общем, нереальных в наше время.  

Зельдович: На самом деле, в наше время эти обстоятельства возникают. Например, в том же Израиле, как я узнал, бывает порядка пяти случаев детоубийства в год. И как ни странно, часто это делают религиозные люди. Это бывает. Мне интересно ваше мнение, потому что момент ситуативной убедительности — это в каком-то смысле контакт, чисто чувственный, с неким содержательным телом, которым, собственно, эта история и является, с которым чувственно и тактильно сконтактировать очень сложно. Содержание входит в тебя как инъекция. И его не исчерпать двумя словами. Это и ценно, потому что обычно в наших (и это то, к чему нужно стремиться) детских и, вообще, наиболее сильных впечатлениях есть секрет. Ты читаешь некий рассказ, там понятны слова, сюжет, но впечатление, если оно сильное, всегда возникает от чего-то большего и незримого, что там находится. Это всегда ощущение встречи с чем-то другим, выход в иное измерение. Мы ведь часто не можем себе объяснить, чем нас задели стихотворение, повесть, фильм... Одним из первых фильмов, который на меня произвел сильное впечатление, был «Андрей Рублев», а мне было 14 лет тогда, я смотрел его в кинотеатре. И как в любом фильме, там понятно, что происходит, люди делают то и се, кого-то убивают, кого-то мучают, о чем-то разговаривают. Но все равно через эти события, и то, как это сделано, ты получаешь выход к чему-то, чего в этом фильме нет, — соприкасаешься с иным опытом.  

«Это самая феминистская картина, которую вообще можно себе представить, осанна женщине». Режиссер Александр Зельдович о фильме «Медея»
Кадр из фильма «Медея» Фото: Кинокомпания «11»

Петрик: «Андрей Рублев» — это же тоже своего рода миф, житие, агиография. 

Зельдович: Они создали миф, конечно. В этом и ценность фильма — Тарковский, действительно, сделал миф из этого персонажа. Это был миф о художнике, большая метафора. 

Петрик: В мифе присутствует момент вполне однозначного предательства Медеи Ясоном. А у вас это предательство неоднозначно, его как такового и нет, мы его не видим. Рационалиста Ясона обуревает рациональный страх из-за того, что его невеста Медея убивает человека...

Зельдович: Ну как нет? Предательство есть, потому что, во-первых, он ее оттолкнул, и метафорически, и фигурально, в фильме даже имеет место физический толчок. Он от нее ушел, бросил. Выражаясь обыденным языком, он обещал на ней жениться и не женился. Чем это не предательство? Более того, Медея заплатила немыслимую цену за их общее счастье, принесла жертву, которую он не принял, а ее — отверг.  

Петрик: Мне казалось, что у вас в трактовке поступок Медеи просто находится вне мыслительных категорий Ясона…

Зельдович: Это же не важно. Есть история, которая приобретает разный вид в той или иной транскрипции — у Еврипида, Хайнера Мюллера, Пазолини, Триера или, например, у меня. Сама по себе история, она железная, но тем не менее это миф, и каждый раз его рассказывают иначе. Это как анекдот: он сам себя рассказывает, отбрасывая ненужное. Когда вы рассказываете анекдот в той или иной компании, вы же не повторяете все буквально, вы как-то корректируете его. Миф себя ведет точно так же, он сам себя пересказывает. Тут нет такого, что Еврипид написал некую пьесу, и мы ее перекладываем. Все эту историю пересказывают, и все еще оглядываются на то, что сделали другие на эту тему, что-то отвергая, что-то присваивая, — это нормально. Это один из самых важных и самых живучих сюжетов в европейской культуре. Он живуч, и он никогда не может восприниматься буквально, поэтому нет никакого Ясона. То есть он есть, есть как функция, как объект любви и как субъект предательства. 

Петрик: В таком случае получается, что и обстоятельства, про которые рассказывает этот миф, они, в принципе, актуальны в современном мире.

Зельдович: Для современного мира они актуальны, но дело даже не в этом. Когда я написал сценарий и собрался делать картину, я, естественно, не задавал себе вопрос, в чем тут актуальность. Меня интересовала женская тема. А женское сейчас, как затонувший материк, выплывает на поверхность: в плане гендерных ролей все меняется, и меняется довольно брутально. Это да. Но я не задавал себе вопрос: чем актуальна история?  

Петрик: Я бы переформулировал вопрос. Можно ли сказать, что «Медея» — это фильм, говорящий о современности?

«Это самая феминистская картина, которую вообще можно себе представить, осанна женщине». Режиссер Александр Зельдович о фильме «Медея»
Кадр из фильма «Медея» Фото: Кинокомпания «11»

Зельдович: Конечно. Потому что современный мир и новая этика, например, замешаны на ресентименте. Медея — это символ ресентимента, она обижена, она аккумулирует в себе жгучую энергию этого ресентимента, которая может сжечь все вокруг нее. В этом смысле история актуальна. Но она актуальна не только этим, но и тем, что она про стресс и про вожделение в каком-то глобальном смысле — она о сильном желании, не важно, сексуальном или нет. Мы же говорили, что ей любой любви мало. И поэтому из-за этой несоразмерности она все-таки чуть-чуть больше, чем обыденный человек. Нынешняя культура, которая, в общем, горизонтальная, а не вертикальная, она пытается исключить таких людей. В силу того, что она замешана на идее иллюзорного равенства, она выкашивает героев, и людей, которые, скажем так, торчат из этой горизонтали. Мир замешан сейчас на идее обобщенной справедливости, а то, что произошло с Ясоном, — болезненно и ужасно несправедливо. Произошедшее с ним сталкивает нас с тем, что мир устроен несправедливо. И он не может быть справедлив даже в религиозном смысле. Потому что, если бы он был справедлив изначально, у нас не было бы поводов бороться за эту самую справедливость. Добро — вещь не статичная. И «Медея» — это история о немыслимой, не имеющей никакого оправдания несправедливости, она нас с этим сталкивает. Это болезненно, потому что мы привыкли к тому, что наша европейская цивилизация сегодня устроена справедливо, наказание адекватно преступлению, и что если мир немножко причесать, то будет о’кей. Никогда не о’кей. В этом и заключается актуальность фильма: «Медея» в этом смысле является контраргументом этой, в общем, оправданной, но иллюзорной общественной попытки преобразования мира в лучшую сторону. Это противоречие трендам, потому что нынешний тренд — это фильм «Земля кочевников» о том, как мы вместе сидим у костра, жалуемся на бесприютность и сообща обретаем надежду. Грубо говоря, это ницшеанский фильм, в смысле ницшеанского сентимента, в то время как нынешний дискурс — антиницшеанский. К консерватизму или к нацизму, не дай бог, Ницше и его страхи не имеют отношения. Но это другая тема, она уведет нас в сторону. 

Петрик: Вернемся к вопросу о современности. Та среда, в которой существует Медея, — ее можно воспринимать как некую картину жизни современных русско-еврейских элит, скажем так? Это реальный мир или он тоже очень-очень условен?

Зельдович: Как сказала моя дочь, которая смотрела картину, — это некая магическая реальность, которая притворяется настоящей. И она права. Эта реальность выглядит достаточно правдоподобно, но в то же время это совсем не так. И в этом смысле Израиль со своим разнообразием фактуры очень нам для этого подходил.

Петрик: А вы быстро приняли решение снимать историю в Израиле?

«Это самая феминистская картина, которую вообще можно себе представить, осанна женщине». Режиссер Александр Зельдович о фильме «Медея»
Кадр из фильма «Медея» Фото: Кинокомпания «11»

Зельдович: С самого начала я хотел делать ее в Израиле. Это же эмигрантская история. Медея — это человек, который изначально находится на чужбине. Она уехала из родных мест куда-то, где у нее нет корней. Она не окружена ни домашними, ни друзьями. Это крайне существенно. К тому же Израиль — это обращенный религиозный вопрос, территория с очень плотной монотеистической энергией, а она к монотеизму и вообще к религиозности не имеет никакого отношения. Поэтому там возникает трение между ней и вот этой природой. Она не может быть религиозна в принципе, потому что является центром собственной вселенной и центром собственной пустоты, а иного центра быть у нее не может. Религиозный человек физически ощущает, что мир наполнен Создателем. Когда в еврейской молитве человек произносит «Шма Исраэль», он должен чувствовать, что Бог — это шумы из соседней квартиры, разговор на улице, не знаю, мелькание света за окном, абсолютно все. А мир Медеи абсолютно пуст. И ее столкновение с миром, который полон, конечно, важно. Чтобы видеть белое, его глупо класть на белое, его нужно положить на черное, и наоборот. Необходим контраст. Израиль как территория высвечивает природу героини. 

Петрик: Как вам кажется, с чем связана ожесточенная дискуссия вокруг «Медеи» на «Кинотавре»? Кинокритики буквально разделились на два лагеря.

Зельдович: У этого есть простое объяснение: есть люди, которые испытывали подобные эмоции, как она, для которых любовь — это как в дерево на машине. И вот у нее такая любовь, и людям, которые это чувство испытывали, — им понятно. Потом, это история про разрыв. Разрыв — вещь катастрофическая. На людей, которые это переживали, это как-то ложится. Но для тех многих, кто такого не пережил, или им только кажется, что они переживали нечто подобное, история может показаться надуманной и чрезмерной. Может быть, они от себя толкуют эти эмоции, а может быть, не верят вообще, что такое есть. Я уверен, что таких людей много — и у них эта история вызывает чувство протеста. Есть женщины, у которых эта героиня по разным психологическим причинам вызывает неприятие и ненависть. Может быть, они узнают кого-то или себя, а может, нет. Я просто знаю, что есть зрительницы, которые ее ненавидят и которым «Медею» смотреть мучительно. Опять же не знаю почему, я не женщина.  

Петрик: Не столько критика, сколько психологическое неприятие — истории, героев, вашей оптики — как вы говорили, ницшеанской.

Зельдович: Именно. Видимо, картина вызывает желание как-то со мной разобраться, значит, я чем-то людей задел. Чем — опять же не знаю, но это как-то так и работает. Это не критика фильма. Есть ощущение, что, в отличие от вас, эти люди не захотели в себя его впускать. Потому что есть вещи, которые мы в себя впускать не хотим, не надо нам. Это может как-то разрушить нашу систему координат. Я сталкивался с подобной реакцией на фильм «Москва», который кому-то очень сильно нравился, а у кого-то вызывал чувство глубокой ненависти. С годами ненавидящих стало меньше, или просто они об этом не думают. Мне интересно вот что еще. Вся эта перепалка в фейсбуке имеет возрастное отсечение 35 и даже 40+. Я показывал фильм паре людей сильно моложе, вам, в частности, и те, кто моложе, как ни странно, понимают картину. Это не аудитория «ТикТока», понятно, но люди моложе 40 лет не ходят на русское кино. Проходят мимо этой двери. А жалко, потому что на самом деле тех, кто заходит, — их сильно задевает. У меня нет никакой возможности до них достучаться и сказать: «Ребята, пойдите посмотрите». Как это сделать, я не знаю. Думаю, что «Медея» современная в этом смысле, что ее могут смотреть люди, которые моложе фейсбучного сообщества, то есть те, кому еще не за 30. 

«Это самая феминистская картина, которую вообще можно себе представить, осанна женщине». Режиссер Александр Зельдович о фильме «Медея»
Кадр из фильма «Медея» Фото: Кинокомпания «11»

Петрик: И последний вопрос. Почему в «Москве», в «Мишени», а теперь и в «Медее» главные герои фильмов одержимы обретением вечной молодости и так боятся ее потери? Вообще почему в вашем кино молодость является принципиально важной категорией и часто вариантом спасения для героев?

Зельдович: Я думаю, что это просто совпадение в данном случае. По разным причинам. Потому что героиня знает, если говорить про «Медею», что время идет и оно идет в ту сторону, где она не хочет оказаться. Она это знает, поэтому ей хочется из этого поезда как-то выскочить. Для персонажей «Мишени», которые, в принципе, не очень счастливы, но у которых вроде все есть, стоит вопрос: а почему мы несчастливы, когда у нас все есть, может, у нас чего-то нет? Ага, у нас еще нет вечной молодости! Может быть, в этом дело? Естественно, это идиотский ответ, но когда герои получают эту вечную молодость, они делаются еще более несчастливыми, потому что других объяснений у них не остается. А они просто не умеют делать себя счастливыми. В «Медее» же все чисто по-женски: героиня понимает, что Ясон ее любит не так, как она его, и у нее должны быть для этого рациональные объяснения. Потому что просто себе сказать, что он не может любить ее с той же силой и отдачей, что она его, для нее невозможно. И понимание того, что такая любовь невозможна со стороны Ясона, для нее просто невыносимо. Сетования на старение в таком случае — это акт рационализации, попытка как-то смириться с этим глобальным, для нее несгибаемым обстоятельством. Она не может быть настолько любима, насколько ей это необходимо, потому что в принципе такого в этом сюжете не может быть. В других сюжетах может быть, а тут нет.

 

Ссылка на первоисточник

Картина дня

наверх